Робеспьер был оптимист и верил в добродетель (А. Франс)

Я позволю себе процитировать некоторые фрагменты Максимилиана Волошина на тему французской революции и духовного кризиса человечества, в целом.

Максимилиан Волошин "Статьи о французской революции":

"
Идея справедливости - самая жестокая и самая цепкая из всех идей, овладевавших когда-либо человеческим мозгом.

Когда она вселяется в сердца и мутит взгляд человека, то люди начинают убивать друг друга.

Самые мягкие сердца она обращает в стальной клинок и самых чувствительных людей заставляет совершать зверства.
Анатоль Франс говорит с горькой иронией:

"Робеспьер был оптимист и верил в добродетель. Государственные люди, обладающие характером подобного рода, приносят всяческое зло, на какое они способны.
Безумие революции было в том, что она хотела восстановить добродетель на земле.
А когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех. Робеспьер верил в добродетель: он создал Террор. Марат верил в справедливость: он требовал двухсот тысяч голов".

Безумие в том, что палач Марат и мученица Шарлотта Корде с одним и тем же сознанием подвига хотели восстановить добродетель и справедливость на земле.
Сентябрьские убийцы во время Французской революции, убивая заключенных в тюрьмах аристократов, верили, что они совершают таинство священного очищения нации.

Робеспьер, Кутон, Марат, Сен-Жюст по своему существу сентиментальны и чувствительны.
Робеспьер, когда еще до революции был судьей в городе Аррасе, предпочел отказаться от должности, чем скрепить своей подписью представленный ему смертный приговор.
Кутон плакал над смертью канарейки.

Генрих Гейне в своей "Истории религии и философии в Германии" сравнивает Эммануила Канта с Максимилианом Робеспьером:

"И в Канте и в Робеспьере в наивысшей степени было воплощено мещанство: природою им обоим суждено было взвешивать сахар и кофе, но судьбе угодно было поручить им иное, и одному на чашу весов она возложила короля, а другому Бога... И оба взвесили честно".

Гейне совершенно прав, называя Робеспьера мещанином. Справедливость Робеспьера - справедливость во имя государственности, т. е. справедливость мещанская, справедливость бюргера, горожанина, справедливость, которая лежит в наше время в основе всех установлений государственного порядка.
Справедливостью во имя божественного установления была и справедливость старого режима, но Робеспьер справедливость поставил выше божества и этим сделал ее мещанской.

Отдельные безумия находят свое успокоение только в законе - безумии объективном, которое является равнодействующим всех безумий.

"В демократии народ подчинен своей собственной воле, а это очень тяжелый вид рабства. В действительности народ настолько же чужд и враждебен своей собственной воле, насколько он чужд воле своего царя, так как общая воля или совсем отсутствует, или присутствует очень мало в воле отдельного человека, который, однако, испытывает это противоречие во всей его целости" (А. Франс).

Почему же ни Робеспьер, ни Сен-Жюст, в руках которых была вся власть, не дали Европе того закона, который она, спустя несколько лет, приняла из рук Наполеона?
Они были тверже и чище его, подобные двум архангелам ужаса, стоящим у врат нового мира.
У них не было минут слабостей, нерешимости, отчаяния и даже простой боязни, как в жизни Наполеона...

Ла Гарп, известный историк и член Французской академии, в котором Террор произвел глубокий религиозный кризис и который стал мистиком по выходе из революционной тюрьмы, сохранил рассказ об одном из предсказаний Казотта.

"Это было в начале 1788 года. Мы были на ужине у одного из наших коллег по Академии Due de Nivernais", важного вельможи и весьма умного человека. Общество было очень многочисленно и весьма разнообразно. Тут были аристократы, придворные, академики, ученые...

Ужин был роскошен, как обыкновенно. За десертом мальвазия придала всеобщему веселью еще тот характер свободной распущенности, при которой не всегда сохраняется подобающий тон. Был именно тот момент, когда все кажется дозволенным, что может вызвать смех.

Шамфор прочел одну из своих вольных и безбожных сказок, и знатные дамы слушали его и не закрывались веерами.

Потом начался целый поток насмешек над религией. Один цитировал из "Девственницы" Вольтера, другой припоминал эти "философские" стихи Дидро:

И на кишках последнего попа
Удавим последнего короля,

которые встретились общими рукоплесканиями.

Третий подымается с полным стаканом вина:

Да, господа, я так же уверен в том, что Бога нет, как и в том, что Гомер просто старый дурак".

И действительно, он был уверен в том и в другом.
И тогда стали говорить о Боге и о Гомере, и собеседники хорошо отделали и того и другого.

Разговор становился более серьезным, и все в восторге говорят о той революции, которую произвел Вольтер и которая одна уже дает ему права на бессмертную славу.

"Он дал той всему веку и заставил читать себя в передней так же, как и в гостиной".

Один из собутыльников рассказал нам, надрываясь от смеха, что его парикмахер сказал ему, пудря его голову:

"Видите ли, сударь, какой я ни есть несчастный цирюльник, религии у меня не больше, чем у всякого другого".

Все единогласно утверждают, что революция не замедлит совершиться, что необходимо, чтобы суеверие и фанатизм уступили, наконец, место философии, и начинают подсчитывать приблизительно возможное время ее наступления и кто из собравшегося здесь общества еще сможет увидеть царство разума.

Самые старые жалуются, что им не дожить до этого; молодые радуются более чем возможной надежде увидеть его, и все поздравляют Академию, которая подготовила "великое дело" и была центром, главой, главным двигателем освобождения мысли.

Только один из гостей совершенно не принимал участия в общем веселье и даже втихомолку уронил несколько сарказмов по поводу нашего наивного энтузиазма. Это был Казотт, человек весьма любезный и оригинальный, но, к сожалению, слишком увлеченный грезами иллюминатов. Он просит слова и глубоко серьезным голосом говорит:

"Господа! Вы будете удовлетворены. Вы увидите все эту Великую, эту Прекрасную Революцию, которой вы так ожидаете. Вы ведь знаете - я немного пророк; и я повторяю вам: вы все увидите ее".

Ему отвечают обычным припевом:

"Для этого не надо быть большим пророком".

- Пусть так. Но, может быть, надо быть даже немного больше, чём пророком, для того чтобы сказать вам то, что мне надо сказать. Знаете ли вы, какие непосредственные следствия будет иметь эта Революция для каждого из нас, собравшихся здесь?

"Что же? посмотрим",- сказал Кондорсэ со своим надменным видом и презрительным смехом: "Философу всегда бывает приятно встретиться с пророком".

- Вы, Monsieur Кондорсэ,- вы умрете на полу темницы: вы умрете от яда, чтобы избежать руки палача, от яда, который вы будете всегда носить с собой,- в те счастливые времена.

Сперва полное недоумение, но потом все вспоминают, что милый Казотт способен грезить наяву, и все добродушно смеются.

"Monsieur Казотт, сказка, которую вы здесь нам рассказываете, далеко не так забавна, как ваш "Влюбленный дьявол". Но какой дьявол вплел в вашу историю эту темницу, яд, палачей! Что же общего имеет это с философией и царством разума?"

- Это совершится именно так, как я говорю вам. И с вами так поступят. Во имя философии, человечества, свободы и именно при царстве Разума. И это будет, действительно, царство Разума, потому что Разуму будут тогда посвящены храмы, и во всей Франции тогда даже и но будет иных храмов, кроме храмов Разума,

- Только я клянусь,- сказал Шамфор со своей саркастической улыбкой,- что вы-то, уж не будете одним из жрецов в этих храмах.

- О, я надеюсь. Но вы, monsieur Шамфор, который был бы вполне достоин быть одним из первосвященников, вы разрежете себе жилы двадцатью двумя ударами бритвы и тем не менее умрете только много месяцев спустя.

Все снова переглядываются и смеются.

- Вы, monsieur Вик д'Азир, вы сами не вскроете себе жил; но после шести кровопусканий в один день и после припадка подагры вы умрете в ту же ночь.

Вы, monsieur Николаи - вы умрете на эшафоте,- вы,- monsieur Бальи,- на эшафоте; вы, monsieur Мальзерб,- на эшафоте...

- Ну, слава Богу,- говорит Руше,- кажется, monsieur Казотт рассержен только на Академию. Он устраивает страшную резню, а я - хвала небу!..

- Вы! Вы умрете также на эшафоте.

- О! да он решил всех нас перебить,- кричат со всех сторон.

- Не я судил так...

- Ну, в таком случае мы будем под игом турок или татар...

- Нисколько... Я вам сказал - вами будет править одна Философия, один Разум.

Те, кто с вами будет поступать так,- все они будут философами, и в устах их будут звучать те же слова, те же фразы, что вы говорите здесь, они будут повторять ваши афоризмы и цитировать, как и вы, стихи из Дидро и из "Rucelle".

Присутствовавшие шептали друг другу на ухо:

"Разве вы не видите, что это сумасшедший? (так как он все время сохранял полную серьезность). -

- Разве вы не видите, что он смеется? Ведь вы знаете, что он всегда вводит фантастический элемент в свои шутки".

- О! да,- подхватил Шамфор,- но фантастика его не очень-то весела. Он только и думает, что о виселицах. И когда все это произойдет?

- Шести лет не пройдет, как все, о чем я говорю вам, будет совершено.

- Вот это действительно чудеса,- сказал Ла Гарп.- А меня вы совсем оставили в стороне?

- С вами случится чудо, почти настолько же невероятное, как и все остальные. Вы станете христианином и мистиком.

Крики изумления.

- О!- говорит Шамфор,- теперь я спокоен. Если всем нам суждено погибнуть только тогда, когда Ла Гарп обратится в христианство, то мы бессмертны.

- Вот поэтому-то,- говорит герцогиня де Граммон,- мы, женщины,- мы гораздо более счастливы, потому что с нами не считаются в революциях. Когда я говорю: не считаются, это вовсе не значит, что мы не принимаем никакого участия, но нас не трогают, наш пол...

- Ваш пол, mesdames, на этот раз он не защитит вас, и вы хорошо сделаете, если не будете ни во что вмешиваться. С вами будут обращаться как с мужчинами, не делая никакой разницы.

- Что вы нам рассказываете, monsieur Казотт? Вы пророчите нам о конце мира?

- Этого я не знаю. Но что я знаю очень хорошо, это то, что вы, герцогиня, вы будете возведены на эшафот.- Вы и много других дам вместе с вами. Вас будут везти в телеге с руками, связанными за спиной.

- О! я надеюсь, что в этом случае эта телега будет обтянута черным трауром.

- О! нет. И самые знатные дамы так же, как и вы, будут в телеге и с руками, связанными за спиной.

- Еще более знатные дамы! Что же, принцессы крови?

- И более...

Здесь заметное волнение пробежало по зале, и лицо хозяина дома нахмурилось. Все начали находить, что шутка зашла слишком далеко.

Madame де Граммон, чтобы разогнать неприятное впечатление, не настаивала на последнем вопросе и сказала шутливым тоном:

"Но вы мне оставляете, по крайней мере, исповедника?"

- О! нет, вы будете лишены этого. И вы, и другие. Последний из казнимых, которому будет оказана эта милость, это...

Он замолчал на мгновенье.

- Ну, кто же этот счастливый смертный, который будет иметь эту прерогативу?

- Эта прерогатива будет последней из всех, которые у него были, и это будет король Франции.

Хозяин дома встал с места, и все гости вместе с ним. Он направился к Казотту и сказал внушительно:

"Мой милый monsieur Казотт, прекратим эти мрачные шутки; вы завели их слишком далеко и компрометируете ими и общество, в котором вы находитесь, и вас самих".

Казотт, ничего не отвечая, хотел уйти, когда m-me де Граммон, которая все время хотела обратить все в шутку, подошла к нему:

- Вы, г-н Пророк, предсказали всем нам наше будущее, но что же вы ничего не сказали о самом себе?

Несколько минут он стоял молча с опущенными глазами.

- Читали вы про осаду Иерусалима у Иосифа Флавия?

- Разумеется. Кто же этого не читал? Но говорите, пожалуйста, так, как будто мы этого не читали.

- Так вот видите,- во время этой осады один человек в течение семи дней ходил по стенам города на виду осажденных и осаждающих и восклицал: "Горе Иерусалиму! Горе мне!" И в это время он был поражен громадным камнем, пущенным из осадной машины.

Сказав это, Казотт поклонился и вышел".

Казотт предчувствовал свою собственную казнь. Когда после взятия Тюильри, 10 августа, были найдены его письма к королю, он был арестован вместе со своей дочерью Елизаветой, служившей ему секретарем, и заключен в тюрьму Аббеи, где произошли несколько дней спустя сентябрьские убийства. Он был один из немногих, которых пощадил страшный революционный трибунал Майара. Когда друзья Казотта поздравляли его, то он ответил:

"Я буду казнен через несколько дней".

Он был снова арестован и 24 сентября приговорен к смерти. Председатель революционного трибунала почтил его напутственной речью, что не было в обычае революционных судов:

"Сердце твое не было достаточно широко, чтобы почувствовать святое веяние свободы, но ты доказал, что ради своих убеждений ты можешь пожертвовать жизнью.

Твои равные выслушали тебя, и твои равные осудили тебя. Суд их так же чист, как и совесть. Это мгновение не должно устрашить человека, подобного тебе. Родина плачет даже над гибелью тех, кто хотел растерзать ее...

Ты был человек, христианин, философ, посвященный, умей же умереть, как мужчина и как христианин,- это все, что родина еще может ждать от тебя".

*******************************************

Две силы есть у творческой воли человека: познание и любовь.

Познание - сила негативная. Когда человеч<еский> разум восходит в обратном порядке по ступеням творения небесных иерархий - духов-устроителей мира,- это является разумным познанием. Познание- это творчество, развернутое в обратном порядке. Понимание - негативный оттиск творения.

Все положительные творческие силы человека - в любви. Любовью он вносит в мир новое, ею он сочувствует в работе Иерархий в качестве одной из них.

Задачу человека в мире можно определить так: человек погружен во вселенную мудрости, в которой всё связано архитектурой причинности. Его задача оставить после себя вселенную любви.

Из двух основных требований: познания и любви - вытекает и отношение индивидуальности к настоящему и будущему.

Творческий орган человека по отношению к будущему - это ВЕРА, как волевая сила, дающая обличье невидимому, но уже сущему. Вера осуществляет то, что для разума чистое безумие.

Многие понятия, популярные в нашей культуре, как идеалы,- Справедливость, Равенство, Благодарность - имеют моральную ценность лишь постольку, поскольку они явл<яются> по ученью любви. Взятые же как самодовлеющий идеал, они становятся источником всяческих заблуждений и социальной отравой.

Равенство со стороны духовно высшего к низшему - прекрасно и необходимо, но идея равенства в сознании низшего по отношению к высшему - источник всяческого зла, т. к. ведет к равнению по ничтожнейшему и ограниченнейшему.

Справедливость, как миг, как порыв любви, как мятеж против беззакония,- прекрасна, как акт (не как последствия). Справедливость судящая, наказывающая - зло. Нет закона, справедливого для двух людей, потому что моральные пути не совпадают и героический поступок одного явился бы преступлением для другого. Социальный закон только тогда хорош, когда он имеет в виду полезность, а не справедливость.

Благодарность, понимаемая, как возвратное чувство, обращенное к даятелю,- тупик, лишающий общество законных процентов добра.
Мой единственный идеал - это Град Божий. Но он находится не только за гранью политики и социологии, но даже за гранью времен. Путь к нему-вся крестная, страстная история человечества..."

Здесь http://voloshin.ouc.ru/stati-o-revolucii.html

 

А поскольку ветка отделена и перенесена, то контекст и найти невозможно.
И всё же присоединюсь к Ла Мече. Человеческий разум несовершенен и очень часто обслуживает бессознательные желания. Гуманизм же - явление изначально богопротивное, поскольку провозглашает человека главнее всего, а Бога отодвигает на второй план.

 

Олег, это же игра слов! В современном разговорном языке значение слова "гуманный" размыто и чаще всего произвольно используется как синоним слова "добрый". Гуманизм же, как мировоззрение, провозглашает человека наивысшей ценностью, из чего логически следует несущественность Веры в Бога. Таким образом, на почве гуманизма почти неизбежно возникает материализм ( в атеистической или деистической форме). А уж материалист с лёгким сердцем возьмёт на себя божье право распоряжаться жизнями. И хотя человек - наивысшая ценность, но часть людей всё равно станет более наивысшей ценностью, а часть менее наивысшей. Отсюда и всё то, о чём говорится в исходной заметке.

Итого: не вера в Бога антигуманна, а гуманизм антигуманен.

Откуда это? И я, честно говоря, не понял, что конкретно Вы хотите этим сказать. А было бы интересно услышать Ваше собственное мнение, как историка, о влиянии гуманизма и рационализма на лидеров Французской революции, и не только французской.

 

Как это понимать?

 

А на основании чего можно быть уверенным, что именно гуманистическая критика сыграла решающую роль? Екатерина, скажем, была активной гуманисткой, с Вольтером дружила, а религиозные преследования при ней были весьма жёстки. Да и в дальнейшем не смотря на обилие в правящих кругах гуманистов, свободы совести в России не было, фактически, до Перестройки.

 

Ведь отправляли же на каторгу! И даже женщин. А каторга - это не сахар, многие верующие предпочли бы, думаю, смертную казнь.

Каким образом они отвергали рационализм? По-моему, именно от него отталкивались. Что до гуманизма, то это утверждение применимо, пожалуй, к нацистам. В СССР же все репрессии, гонения итп совершались во имя счастья будущего трудового человечества.

 

Достоевский, слава Богу, предпочел каторгу.

Странно... В 3-м рейхе репрессии, гонения итп совершались тоже во имя счастья будущего арийского трудового человечества.

 

Да, и гуманный Запад , как говорилось в Ветке "Будущее" кажется, возьмет на себя ответственность за чужие судьбы - например, в случае, с Африкой. За пожизненную пенсию - получить управление рождаемостью в низкоразвитых странах.
Это ли не предел лицемерия "гуманистов" (читаем, фашистов с новым лицом!)!
Те тоже хотели вывести новую совершенную расу "господ" (дряни), а прочие изничтожить.
Как это все противно, Господи Боже ты мой!
Как мерзко!
Все тот же фашизм с попыткой "гуманного человеческого лица" - вранье сплошное, ради одних гадов, которым хочется пожить на широкую ногу, ущемлять в правах прочих.
Мерзость и все.

Не проще ли несколько ограничить свои ненормально выросшие потребности?
А бессмертие - это вообще полный дурдом.Посмотрела бы я на маразматиков-бессмертных, поистине, лучше умереть в срок, предназначенный Богом, чем жить полурастением - до 150 лет!

Церковь, между прочим, тоже разная бывает.
Есть не только земная, но еще и небесная.
И я почему-то уверена, что там находятся любимые мои люди, и мои близкие - моя бабушка, например.
Она -то точно была подлинным гуманистом - не на словах.

Скажите мне, пожалуйста, ну, зачем человеку такая долгая жизнь - ему что, мало своей, отпущенного срока мало , что ли?
Он в этой -то тоскливой своей жизни использует дай Бог процентов 30 своего интеллекта , я уж про милосердие и доброту не говорю даже, про щедрость души или какое-нибудь великодушие - об этом вообще скоро станет ничего не известно.
Да ничего человек не может в одиночку, без Бога - только испаршивил все вконец , испаскудил - посмотрите вокруг.

 

Спасибо за уточнение. Проверил. Громкое дело квакерей было ещё при Елизавете.
А как обстояло с мелкими случаями? Ведь закон то был.

Не провозгласили, а рационально обосновали. Особенно отличились в этом коммунисты. Я даже дисциплину такую изучал в институте - научный коммунизм.
А вообще семена тоталитаризма есть ещё в работах Мора и Кампанелы.

Это, на мой взгляд, одна из серьёзных издержек гуманистической системы ценностей. А страдает от этого природа и особенно лабораторные животные.

 

Я как раз противоположное имел ввиду. Неуж-то никто не переходил в другую веру за всё правление Екатерины во всей империи?

 

О последствиях гуманистической системы ценностей... в том числе.

Андрей Вознесенский

СОН (Я ШЕЛ ВДОЛЬ БЕРЕГА ОБИ...)
Я шел вдоль берега Оби,
я селезню шел параллельно.
Я шел вдоль берега любви,
и вслед деревни мне ревели.

И параллельно плачу рек,
лишенных лаянья собачьего,
финально шел XX век,
крестами ставни заколачивая.

И в городах, и в хуторах
стояли Инги и Устиньи,
их жизни, словно вурдалак,
слепая высосет пустыня.

Кричала рыба из глубин:
«Возьми детей моих в котомку,
но только реку не губи!
Оставь хоть струйку для потомства».

Я шел меж сосен голубых,
фотографируя их лица,
как жертву, прежде чем убить,
фотографирует убийца.

Стояли русские леса,
чуть-чуть подрагивая телом.
Они глядели мне в глаза,
как человек перед расстрелом.

Дубы глядели на закат.
Ни Микеланджело, ни Фидий,
никто их краше не создаст.
Никто их больше не увидит.

«Окстись, убивец-человек!» —
кричали мне, кто были живы.
Через мгновение их всех
погубят взрывы.

«Окстись, палач зверей и птиц,
развившаяся обезьяна!
Природы гениальный смысл
уничтожаешь ты бездарно».

И я не мог найти Тебя
среди абсурдного пространства,
и я не мог найти себя,
не находил, как ни старался.

Я понял, что не будет лет,
не будет века двадцать первого,
что времени отныне нет.
Оно на полуслове прервано...

Земля пустела, как орех.
И кто-то в небе пел про это:
«Червь, человечек, короед,
какую ты сожрал планету!»
.........................

 

Господа участники!
А о чем эта ветка?
И из чего она родилась?
Тут какой-то спор идет мне непонятный
Вроде бы Борислав и Ламеча говорят, что гуманизм это плохо, а Плот и Ондатр - что хорошо.
Но и та и другая сторона как-то неуверенно отстаивают свою т.зр.
Очень невнятно.
И явно не потому что не владеют словом. Тут какой-то секрет.