Анненский ЛИСТЫ На белом фоне все тусклей Златится горняя лампада, И в доцветании аллей Дрожат зигзаги листопада. Кружатся нежные листы И не хотят коснуться праха… О, неужели это ты, Все то же наше чувство страха? Иль над обманом бытия Творца веленье не звучало, И нет конца и нет начала Тебе, тоскующее я? ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СBЕТ B АЛЛЕЕ О, не зови меня, не мучь! Скользя бесцельно, утомленно, Зачем у ночи вырвал луч, Засыпав блеском, ветку клена? Ее пьянит зеленый чад, И дум ей жаль разоблаченных, И слезы осени дрожат В ее листах раззолоченных. А свод так сладостно дремуч, Так миротворно слиты звенья… И сна, и мрака, и забвенья… О, не зови меня, не мучь! Анждрей Белый (из Лика Голубиного) ....В бане была тишина; в бане была прохлада; баню не топили; но вся она, с наглухо закрытыми ставнями изнутри, сияла, светила, плавала в свете; посреди нее стоял стол, покрытый, как небо, бирюзовым атласом с красным нашитым посреди бархатным сердцем, терзаемым бисерным голубем; посреди стола стояла пустая чаша, накрытая платом; на чаше - лхица и копие; фрукты, цветы, просфоры украшали тот стол; и березовые зеленые прутья украшали сырые стены; пред столом уж мерцали оловянные светильники; над оловянными светильниками сиял водруженынй, тяжелый, серебряный голубь (когда дух осенял сестер и братий, голубь срывался с древка и летал, ворковал, порхал крылом, играл в помещении банном); в соседней комнате, что поменьше, одиноко стоял аналой, ничем не убранный; на аналое том книга; в белом весь одеяньи, с босыми ногами и с восковой над книгой зажженной свечой теперь, когда еще пусто все было, усердно... - нет, не молился! - исступленно падал на землю столяр - падал и вновь с полу взлетал, взлетал и падал - с протянутыми руками, с бело-огненным, с до ужаса восхищенным лицом - и разве лицо это было? Нет, не лицо: как бледный, утренний туман, что, как свинец, густо давит окрестности и потом тонким уже в солнце вьется паром, чтоб совершенно исчезнуть в ослепительном утреннем блеске, так просквозило, как пар, истончилось и, наконец, исчезло его лицо: так в хворых и жалких чертах просквозило сначала, потом прочертило, влилось и расплавило светом ветхие эти черты иное, живое солнце, иная, живая молитва, иной, еще в мир не сошпдший, но уже грядущий в мир Лик - Лик Духов. А эти глаза? - глаз не было :было что-то, на что невозможно взглянуть и не поддаться, не ахнуть восторгом, не закричать в ужасе; свет, исходивший из глаз, растопил лик, пролился на белые одежды одинокого молитвенника, который то падал, а то взлетал, простирая свои исступленные руки за братий, за Россию, за то, чтобы тайная радость России сбылась, чтобы так воплощение духа в плоть человеков свершилось, как того не мир, а он, столяр, хочет; и стонет, и кличет, и просит он - того, одного: ничего ему больше не надо... Невыразимо, невыносимо в пустой бане с ослепительным этим виденьем; но немнлго еще ему одному молиться; уже близ бани, средь яблонь, у дома по грязи хлюпают ноги - и там, где плывет во тьме фонареек, да и там, где нет фонарька, хлюпают к бане ноги: это братья и сестры тянутся теперь на молитву; жутко тукнула в чуткой тьме колотушка: в жуткой и чуткой тьме ночной сторож оповестил: близок враг; и уже спешат - спешат на молитву. Тихо входят в предбанник то олин, то другая: в предбаннике разуваются, в белые облекаются там одежды. Глядишь - то тот, то другая в самой уже бане: молятся вокруг стлла, а в соседнюю комнату, где за аналоем стоит столяр, - ни ногой; да и он уж не тот: не сверкает лик столяра: белое снова на нем лицо, белым облачком обозначилось снова - вот и длинное мочало бороды, и нос вот, и все прочее, столяровское, никакое иное, только будто сквозное оно все - лицо; и глаза сомкнцты; стоит, читает молитвы. Уже вввалилась и старушенция в баню; будто смертеныши, маленькие старицы, гаденькие, сутулые, бородавочные, - а тоже в белом во всем: по сренам стали, бормочут себе молитвы; уже и Какуринский тут, и Сухоруков медник, и иной мещанин, и мещаночки, и с а м а , и еще кой-какие: сперва и не разберешь, кто да кто; не узнаешь: так свечи им лицо зажгли, так белые их одежды преобразили: ничего себе, молятся - наполнилась баня; и вот заперта освещенная баня с народом, будто и вовсе от мира она отрезана: здесь - мир новый, и все здесь иное, свое, голубиное; в ярких светильниках высоко поднятый голубь распростер надо всем своик рылья яркого серебра; шелк голубой, дорогой да крученый, под ним расстилается и отражается будто в шелку том голубь-птица. Почитает столяр, почирает, да и повернется, руки прострет над прибранным столом, над атласом, цветами, плодами, просфорами; и над чашей прострет он руки: пустая чаша; она наполнится в тот день, когда родится царь-голубь - дитё светлое; а пока святости нет, нет и вина в упстой чаше. И над братьями прострет две свои руки столяр: клонятся люди, падают на пол; в тот день, как придет к ним радость, не упадут они, но ясно раскрытыми очами в ясно открытые очи друг друга воззрят с прекрасной улыбкой. И над березками две свои руки прострет столяр: неподвижны березки; они и не прошелестят, не преклонятся; не так будет в тот день, как слетит с дреыка своего голубь, на древке распластанный: он опустится пером среебрёным, гугукнет пером серебрёным и сядет на те бпрезки. И белым стенам уже простирает усталые свои руки столяр: исполнится час, и белые стены белою станут далью без конца и без края; так раздвинутся в оный день оного града стены; широко и вольготно заживет в новом царстве, в серебряном государстве, под голубыми под воздухами народ. В том же царстве и серебряном том государстве кто да кто воссияет на царство? - Дух. В том же нёбушке, над голубыми над воздухами кто да кто пролетит? - Гигантская пролетит голубиная птица с клювом; клюнет она алое мира сердце, и пурпуровою кровушкой, что зарей, оно изойдет: сердце. И в потолок уже вовсе бессильно простирает ладони молитвенник - глядите: потолка вовсе нет: будто пошел потолок иконописью: синькою там намазано небо с сусалом проставленными звездами. Почто же оно высоко-высоко: да и вовсе то новое небо, и видит его - столяр; только братия не видит: строго-настрого заказал им столяр по сторонам озираться, и они не видят уже ни потолка, ни стен - точно и нет никакой бани; уже они кружатся, взявшись за руки, вокруг столяра хороводом; тихо, строго и чинно ходят: не пляшут, - им плясать не дозволено; бедствие может великое приключиться от пляса: - не пляшут, а ходят, хоровод водят, тихую такую песенк заводят: Светел, ой светел воздух хтбубой, В воздухе том светелл дух дорогой. Так себе - поют... А лица? Силы небесные, что за лица! Никто, никогда, нигде таких лиц не видал: не лица, а солнца; еще за час до того безобразные, грязные, скотские у них были лица, но теперь эти дица на все струят чистую, как снег, и, как солнце, ясную свою прохладу: а глаза - глаза опущены; воздух же - не воздух, а просто радуга; не молитва - а переливы радуги воздушной. Так себе - поют, хоровод водят: Светел, ой светел воздух холубой, В воздухе том светел дух дорогой. А между ними тихохонько в том, в золотом, в голубом в воздухе поворачивается с чашечкой масла молитвенник: два перста в масло опустит и начертание на лбу у кого-нибудь проведет; тот поднимет на него очи, та исподлобья взглянет - не теплом и не хладом, но силой и светом обольет и того и ту: уже вот тот, и уже та - и э т о , и э т о п р е с в е т л о е у ж е л и ц о - за столом; все теперь восседают за столом в радуге седмицветной, средь белой, райской земли, среди хвои и зеленого леса и под Фаворскими небесами; некий муж светлый, преломляя, раздает просфоры; и глотают из кубка (не из чаши вовсе) вино красное Каны галилейской; и нрт будто вовсп времен и пространств, а вино, кровь, голубой воздух да сладость; они не слышат, как там, за стенами, колотушка заливается трелью и как огненный страж защищает дверь от дракона - для них нет того, что не с ними. С ними - блаженное успение и вечный покой. Серебряный голубок, оживший на древке, гулькает, ластится к ним, воркует: слетел с древка на стол: цапает коготками атлас и клюет изюминки...
Голубкина Шадр Сергей Городецкий Зачем ты нем? Скажи хоть что-нибудь! Пустынник белый беспредельных вод, Куда ты держишь своей безумный путь? — Маяк отчаянья меня зовет. Но вод его боятся корабли, Под ним — громады черного кремня. Ты разобьешься, не узнав земли... — Я разобьюсь. Земля не для меня. Зачем же ты уходишь в океан? Зачем гневишь высокую звезду? Зачем ты в белый облачен туман? — Я с неба безнадежности иду. Иль разлучиться небу жаль с тобой, Или тебе блаженства в мире нет,— О чем же небо в грусти голубой? — О том, что близок на земле рассвет. Елена Киселёва Леонид Пастернак Елизавета Кругликова
Москва, национальный романтизм- неорусский стиль. У истоков: Поленова. View attachment 52708 View attachment 52710
Распространение стиля View attachment 52779 View attachment 52780 View attachment 52781 View attachment 52784 View attachment 52789 View attachment 52790 View attachment 52791
прямым продолжением и воплощением надежд национальных романтиков модерна стали народные промыслы начиная с 20-х, прежде всего палехская миниатюра Голиков
Ремизов ...Баба смотрит в ночь. Они смотрят на Бабу. — Что ты, Баба? Что ты смотришь? Что ты знаешь? — Я баба не простая, я Каменная Баба, — провещалась Баба, — много веков стою я в вольной степи. А прежде у Бога не было солнца на небе, одна была тьма, и все мы в потемках жили. От камня свет добывали, жгли лучинку. Бог и выпустил из-за пазухи солнце. Дались тут все диву, смотрят, ума не приложат. А пуще мы, бабы! Повыносили мы решета, давай набирать свет в решета, чтобы внести в ямы. Ямы-то наши земляные без окон стояли. Подымем решето к солнцу, наберем полным-полно света, через край льется, а только что в яму — и нет ничего. А Божье солнце все выше и выше, уж припекать стало. Притомились мы, бабы, сильно, хоть света и не добыли. А солнце так и жжет, хоть полезай в воду. Тут и вышло такое — начали мы плевать на солнце. И превратились вдруг в камни. Высокая шапка на Бабе закачалась, а руки, сложенные на животе, поднялись к высохшей каменной груди. — Да вот тоже, непоседы вы, все-то бродите, знаю вас, не впервой вас вижу: с Волхом[262] рыскали, помню… В Духов день земля именинница, не скачите вы в зеленый день, не кувыркайтесь, не стучите, а встаньте рано да поцелуйте мать нашу землю, поздравьте! Да еще животных, скотов не обижайте, коней, оленей кормите, поите, приглядайте… — Баба, баба! Скажи нам, ты нас видела, ты нас знаешь, скажи нам, где лежит Море… дойдем мы до Моря-Океана? Но Баба ничего не сказала. Баба смотрела в ночь. А по небу звезды серебром висли — искали ключи. Три белоснежные ветровы сестры — Буря, Вьюга и Метель простились с любимым братом Вихрем и ушли за море в скалы до зимних студеных дней. Гром прогремел, ударил гром в источник до дна. Трубили небесные трубы, блистали мечи, летели стрелы. И пролился теплый дождь. Досыта полил дождь хлебородницу землю, доверху наполнил воды — реки, луга и озера, и грозою и громом крепко натянул литые серебряные струны от берегов до берегов. Реки шумели, как гусли, со звоном половодья звонко по литым серебряным струнам била волна, бежала говорливая, несла счастье. И зазорились ясные зори, разлистился лес, зацвели все лужайки и рощи, запорошились белой душистой черемухой погосты и кладбища, полетела из улья по цвету Ефрея-пчела за медом, воском, и затеснились пчелки-подружки у огорода вкруг Фелины-пчелы и Аросиды, пчел старших, перекликнулся выпью Водяной с Лешим, и на красных холмах от зари до зари застонали свирелью песни-веснянки, песни-заклички, оклики мертвых. Реки шумели, как гусли, со звоном половодья звонко по литым серебряным струнам била волна, бежала говорливая, несла счастье.... http://modernlib.ru/books/remizov_aleksey_mihaylovich/posolon/read/
Алексей Толстой ЗВЕРИНЫЙ ЦАРЬ У соседа за печкой жил мужичок с локоток. Помогал соседу кое-чем, понемножку. Плохое житье на чужих хлебах. Взяла мужика тоска, пошел в клеть; сидит, плачет. Вдруг видит – из норы в углу высунулась мордочка и повела поросячьим носом. «Анчутка беспятый», – подумал мужичок и обмер. Вылез анчутка, ухо наставил и говорит: – Здравствуй, кум! «Какой я ему кум», – подумал мужичок и на случай поклонился. – Окажи, кум, услугу, – говорит анчутка, – достань золы из-под печки; мне через порог перейти нельзя, а золы надо – тещу лечить, – плоха, объелась мышами. Мужичок сбегал, принес золы, анчутка его благодарит: – За службу всыплю я тебе казны, сколько в шапку влезет. – На что мне казна, – отвечает мужичок, – вот бы силой поправиться! – Это дело пустое, попроси звериного царя… И научил анчутка, как к звериному царю попасть и что говорить нужно. Мужичок подумал – все равно так-то пропадать, и полез в крысиную нору, как его учили. Там темно, сыро, мышами пахнет. Полз, полз – конца не видно, и вдруг полетел вниз, в тартарары. Встал, почесался и видит: вода бежит, и привязана у берега лодочка, – с малое корытце. Сел мужичок в лодочку, отпихнулся, и завертелся, помчался – держи шапку. Над головой совы и мыши летают, из воды высовываются такие хари – во сне не увидишь. Наконец загорелся свет, мужичок пригреб к берегу, выпрыгнул на траву и пошел на ясное место. Видит – высоченное дерево шумит, и под ним, на семи шкурах, сидит звериный царь. Вместо рук у царя – лопухи, ноги вросли в землю, на красной морде – тысяча глаз. А кругом – звери, птицы и все, что есть на земле живого – сидят и на царя посматривают. Увидал мужичка звериный царь и закричал: – Ты кто такой? Тебе чего надо? Подошел мужичок, кланяется: – Силешки бы мне, батюшка, звериный царь… – Силу или половину? – Осьмухи хватит. – Полезай ко мне в брюхо! И разинул царь рот, без малого – с лукошко. Влез мужичок в звериный живот, притулился, пуповину нашел, посасывает. Три дня сосал. – Теперь вылезай, – зовет зверь, – чай, уж насосался. Вылез мужичок, да уж не с локоток, а косая сажень в плечах, собольи брови, черная борода. – Доволен? – спрашивает царь. – Выйдешь на волю, поклонись чистому полю, солнцу красному, всякому жуку и скотине. И дунул. И подхватили мужика четыре ветра, вынесли к мосту, что у родного села. Солнце за горку садится, стадо гонят, идут девки… Подбоченился мужик и крикнул: – Эй, Дунька, Акулина, Марья, Василиса, аль не признали? Девки переглядываются. А мужик тряхнул кудрями. – Теперь, – говорит, – пир горой, посылай за свахой. Я теперь самого звериного царя меньшой сын. Девки так и сели. А мужик выбрал из них самую румяную да на ней и женился.
Клюев Вылез тулуп из чулана С летних просонок горбат: «Я у татарского хана Был из наряда в наряд. Полы мои из Бухары Род растягайный ведут, Пазухи — пламя Сахары В русскую стужу несут. Помнит моя подоплека Желтый Кашмир и Тибет, В шкуре овечьей Востока Теплится жертвенный свет. Мир вам, Ипат и Ненила, Печь с черномазым горшком! Плеск звездотечного Нила В шорохе слышен моем. Я — лежебок из чулана В избу зазимки принес... Нилу, седым океанам Устье — запечный Христос». Кто несказанное чает, Веря в тулупную мглу, Тот наяву обретает Индию в красном углу. Есенин Проходили калики деревнями, Выпивали под окнами квасу, У церквей пред затворами древними Поклонялись пречистому Спасу. Пробиралися странники по полю, Пели стих о сладчайшем Исусе. Мимо клячи с поклажею топали, Подпевали горластые гуси. Ковыляли убогие по стаду, Говорили страдальные речи: "Все единому служим мы господу, Возлагая вериги на плечи". Вынимали калики поспешливо Для коров сбереженные крохи. И кричали пастушки насмешливо: "Девки, в пляску! Идут скоморохи!"