Стихи для души

АРТУР МАТЕВОСЯН

Любви ли быть рабою жалкой тела?
Ей не по нраву плоти устремленья,
В моей душе она-благоговенье
Перед красой, не знающей предела.

Я знаю-ты сама бы не хотела
Причиной стать слепого вожделенья,
Поскольку ты чиста, полна смиренья,
И Господу принадлежишь всецело.

Моя любовь - не жажда, а познанье,
Предчувствие небесного блаженства,
И верный путь, ведущий сердце к раю.

Предвечный Дух, создавший мирозданье,
В тебе достиг вершины совершенства,
Вот почему тебя я обожаю.




* * *

О, как же не слагать стихов о Ней-
-О бесподобной, безупречной даме,
Чьей красоты не передать словами,
Которая сокровищ всех ценней?

Она-живое диво наших дней,
Не верите-так убедитесь сами,
Живёт небесный ангел между нами,
И стал он светлой музою моей.

От херувимов красоты нетленной,
Её душа благая рождена,
В Ней-благодать Владычицы вселенной,

И на земле такая-лишь одна,
И быть моей отрадой в жизни бренной
Из женщин всех способна лишь Она.

Джон Доусон Уотсон.
​

 

Хорошо. (Я восхитилась)



Снежный Рыцарь

Хлеб и вино


Мы ссорились... А в церкви пел орган
/названия и адреса не помню/.
Дверь приоткрыта, дождь стучит о кровлю,
Внутри - ни голосов, ни прихожан.
Ни зверя, ни апостола, ни льва -
Лишь ты и я, с акафистом разлуки.
Окроплены и головы, и руки
Святой водой июльского дождя.
И лишнее сказать уже не жаль,
И страшно не сказать о самом главном...
Стремилась к цифре семь легко и плавно
В часах моих безжалостная сталь.

Дверь приоткрыта. Дождь течет рекой.
И в церкви нет ни ангела, ни беса -
На краешке скамьи иная месса:
Лишь мы с тобой, с тобой, тобой одной.
В промокшем платье, белая как мел,
Как лилия в руках у Магдалины,
Была ты холодна и молчалива
/я молчаливым быть тогда не смел/.
В тот день я знал про хлеб и про вино,
Про иглы шпилей, колющих под сердце...
Как силы нет уйти, переодеться,
И Генделя напеть, открыв окно.

Дождём пронзённый бедный Себастьян -
Казалось, город к вечеру утонет:
Имеют власть над всем твои ладони,
Особенно - прижатые к глазам.
Не надо мной! /Позволь в ночи солгать/.
Я помню все касанья этой мессы.
Но, слава богу, Богу неизвестно
Как мы с тобой умеем танцевать.

Мы ссорились. Но в церкви пел орган...


* * *

Лукреция, над городом туман... В тумане рыщут фавны и сатиры и льют вином забытые мотивы в ушные кубки спящих христиан. Те видят сны такие, что с утра, сто раз перекрестившись, не забудут. А я и наяву могу повсюду пропеть тебе в полголоса, сестра, слова полубогов, полузверей /я зверь и бог, когда с тобою рядом/, и пахнет ночь зелёным виноградом, и мир стоит, согнувшись, у дверей, поглядывая в скважину замка за таинством двоих, про мир забывших, равняющих и будущих, и бывших с коротким неизменным "не судьба". Лукреция, над городом любовь... Сожги меня, как Рим – я вновь воскресну за утренней, едва звучащей мессой, слетевшей с губ твоих. Не прекословь... Я знаю всё: над нами пустота. Но пахнет ночь и амброй, и левкоем. И в зеркале небес нас только двое, танцующих до самого утра.

Лукреция, над городом туман...


Ладья

Мой дом – это лодка /пожалуй, скорей ладья/.
И северный лес встает по ночам ревниво
вдоль двух берегов, прорастая в пространство дня.
Ты смотришь на воду и мне говоришь: "Красиво..."

Река глубока, и чудовищ на дне не счесть:
качни эту лодку – поднимутся Страх и Ужас...
Но слева, в кармане, хранится благая Весть –
письмо, где три слова без подписи: "Ты мне нужен".

Когда-то давно я писал самому себе,
в снегах утопая по пояс, не веря в чудо...
Зажав карандаш в потерявшей тепло руке
и как благодать принимая к утру простуду.

Чтоб после всего, провалившись и в жар, в и бред,
понять, что близки безнадежно душа и тело.
И то, и другое – всего лишь неяркий свет
закатного солнца над полем большим и белым.

Мой дом – это лодка /пожалуй, скорей ладья/.
Норвежские скалы поют, великаны бродят
по темному лесу, придумав в ночи меня.
Придумай и ты – и два слова скажи природе.

Мне хочется плыть по холодной пустой реке,
обняв твои плечи, храня равновесье стойко –
как редко бывает/бывает всегда во сне/...
Норвежские фьорды –покинутый рай и только.

Когда ты заснешь – отправляйся в туманный край.
Ладья без тебя не идет между скал на Север.
Вот руны на небе – десяток охрипших стай,
вот мох под ногами и тайно проросший клевер.

И нет ничего, что мешает во сне любить,
а после – проснуться, не чувствуя дна у мира...
Мой дом – это лодка /и плыть нам на ней, и плыть /,
смотри же на воду и повторяй: "Красиво ..."

И рыбы все спят, закопавшись в песок и ил,
стоят великаны, к реке обратив ладони...
Мой Северный свет без тебя бы давно остыл,
но звезды цветут – и никто нас двоих не тронет.


Танго

Это, пожалуй, танго...
Нет, это даже хуже.
Жадно заходит с фланга
Та, что не носит кружев,
Дикой Луной трёхдневной,
Дарственной всех пороков...
Вот я один в таверне,
Ждущий слепого рока.
Смешаны ром и виски
В небе моей Вселенной,
И беспощадно близко
Ад, Назарет и Невский.
И никого в округе,
И никого над нами.
Танго – скупые звуки,
Танго – всего лишь пламя.
Бей каблучком и смейся –
Рай запредельно низко.
Бейся муранским, бейся,
Лейся в ночи игристым.
Буду смотреть и верить
В танго, моя Мадонна.
Вот я стою у двери
В чёрном /конечно, в чёрном/.
Смешаны боль и боги
В небе моей Вселенной.
Эта любовь – ожоги.
Раны – благословенны.


Вдыхай

Не приручишь ни зельем, ни вином -
Спи на плече, не трогай мандрагору.
Ведь ты и я, согласно договору,
Наполнены не светом, а огнём.
Высоким жадным пламенем костров -
Вдыхай меня, вдыхай, пока ты дышишь...
Ничьё дыханье мне не будет ближе,
Никто с тобой не будет так суров,
Так нежен на исходе сентября,
Когда Луна взойдёт над диким лесом.
Вдыхай меня, как бог вдыхает мессу,
Как парфюмер движенье вещества.

Пока ты здесь - мне ночь всегда мала,
Как тот пиджак, что носит старый Гёте.
Ни на размер - на город, на слова,
На всех октав несыгранные ноты...
Я так горю, как до меня - никто
/сказал Ромео в сотый раз Джульетте/.
Но ты и я - те выросшие дети,
Воскресшие, Вероне всей назло.
Вдыхай весь мир, а я - тебя одну
/пока я здесь дыханья будет много/.
Цветёт Алголь у нашего порога,
И ангелы возносят тишину.

Спи на плече моём из века в век,
Когда фонарщик улицы обходит.
И зелье и вино уже не в моде -
Я приручён, как в дом внесённый снег.
Нет, обручён - чистейшим серебром
/завидуют мне Гёте и Россетти/.
Дыши ещё... Как дышат только дети,
Уснувшие под меховым плащом.

Колдовское

Открой мне дверь, когда наполнит ночь особой силой травы и соцветья, был путь далёк, растянут на столетья... открой мне дверь, лесов дремучих дочь.

Я твой порог во сне переступал, плащом сметая травы колдовские, твердя заклятья древние, простые... в руке сжимая краденый опал. Ты ведьма. Ты колдунья. Ты одна. Я знаю - ты иного не хотела, но дай мне знак... душа, коснувшись тела, яд губ твоих готова пить до дна... Согрей меня, ты видишь: у виска седая змейка вьётся меж кудрями... прижмись ко мне, коснись меня губами - Луна, в твоём окне, как сон близка... как бабочка, летящая на свет, она скользит во тьме в твои владенья, ты - ведьма, но смотри: без сожаленья я в дом пришёл, в котором света нет. Открой мне дверь, поправ простой закон: крещёных не пускать в тепло постели... Ты - девочка, которую метели зовут в снега, сквозь тонкий лёд окон... ты - женщина, которую трава зовёт в луга июньские, ночные... ты вещая, и ты - моя стихия, мой вечный шрам и отблески костра. Мне власть твоя - не мера, не указ, я то возьму, чем болен и отравлен: и кожи шёлк, и нежный запах мальвы, и крупный жемчуг, тающий у глаз... Открой мне дверь, трава таит росу... я чувствую, как мимо чаши зелье ты льёшь на стол, так близко до затменья - открой мне дверь, прорезав тишину.

Я в дом шагну, обняв одну лишь тьму, рукой коснувшись притолоки двери... но в сумраке ночном твои колени увижу, как воскресшую Луну.

Открой мне дверь...


Райское

Тронь меня за руку, но не накличь беду -
Райское древо рвётся корнями в бездну.
Яблоко снова я от тебя приму -
Тесно мне, милая, в райской оправе, тесно.
Тонкая линия, жаркий изгиб спины -
Ближе и ближе... /ты между мной и древом/,
Ангелы смотрят жадно из темноты -
Крайне опасно, даже в раю, быть спелым.
Тронь меня за руку, мы ведь не глина, нет -
Ты обжигаешь так, что сгорел бы голем.
Листья пылают, травы меняют цвет,
Змей наблюдает, пишет поспешно роли.
Тонкая линия бьётся в плену строки,
Райское древо тонет ветвями в звёздах.
Ангелы, змеи... Просто коснись руки,

Ночь коротка, в мифологию верить поздно.


Океан


А скорее всего, мы стоим к океану спиной... Мы уверены в тыле, затылком не чувствуя бездну /я не чувствую тоже, но ветер дрожит под рукой парусами Улисса, лишёнными тела и веса/. И какая волна подступает по счёту ко мне, я, увы, не узнаю, пока не накроет по плечи, словно бархатный плащ север с югом сведя на узле, чтоб не сбросил его я в слепой илиадовый вечер.
Маринисты молчат, и молчат капитаны всех стран о природе воды, что покрепче и рома, и бренди. Я стою к ней спиной, но со мной говорит океан, повторяя отливом: "Умри", а приливом: "Воскресни". И мне было бы страшно стоять и стоять одному / на других берегах одиночество нынче не в моде/, но какой-то рыбак, что забросил Луну, как блесну, намекает на то, что и в небе есть жители вроде... По погоде одеты, от рома и бренди пьяны, ловят тех в океане, кто сдался на милость стихии...

Мы стоим к океану спиной с ощущеньем стены. Он нам смотрит в затылок пронзительным взглядом мессии.


Отсюда https://www.stihi.ru/avtor/domanskij

 

Рассвет приходит к тем, кто видел тьму
Во всем ее убийственном величии…
Кто плакал от людского безразличья
Но безразличным не был ни к кому!

Рассвет приходит к тем, кто был в пути,
Не зная ни усталости, ни лени.
Кто, обессилев, падал на колени,
Но поднимался, продолжал идти!

И, зажимая волю в кулаки,
Вдруг находил ромашковое поле
И, задыхаясь от щемящей боли,
Свои ладони прятал в лепестки!

К тем, кто, похоронив свои мечты
И помянув их, устремлялся дальше.
Кто мог, среди предательства и фальши
Не растерять душевной чистоты…

Нечаянно в небесной синеве
Вдруг распахнутся солнечные двери…
Рассвет приходит к тем, кто верил в свет.
Абсурдно, до последнего. Но верил!

Иван Андреев